История американского джаза напоминает карту миграций и бесконечных поисков своего места. Если спросить, где это направление пустило самые глубокие корни в Нью-Йорке, большинство тут же назовет золотую эру 52-й улицы или легендарные клубы Манхэттена. Однако настоящая лаборатория, в которой свинг сначала вызревал, а затем с треском ломался и перерождался в бибоп, находилась намного севернее. Не верьте тем, кто уверяет, будто все началось под неоновыми огнями Мидтауна. На самом деле колыбелью нового звука стали гарлемские подвалы и закрытые квартиры. О том, как это было, — читайте в обзоре на manhattan-trend.com.
Почему звук прописался в Гарлеме
Фундамент нью-йоркского джаза заложила демография. Во время Великой миграции (примерно с 1915 по 1965 год) почти шесть миллионов афроамериканцев перебрались с Юга в северные мегаполисы, захватив с собой спиричуэлс, блюз и экспрессивные церковные ритмы. В их представлении именно север Манхэттена был заветной точкой назначения. Дюк Эллингтон, переехавший туда из Вашингтона в 1923 году, вспоминал об этом предельно прямо:
«В Гарлеме витала самая гламурная атмосфера в мире. Мы просто обязаны были туда поехать».
Если вы представляете себе просторные концертные залы, то ошибаетесь. Главной стартовой площадкой для джазменов стали так называемые rent parties — вечеринки в складчину для оплаты аренды жилья, где входные деньги шли прямиком домовладельцу. Комнаты были крошечными, но именно в такой тесноте и рождалась местная фортепианная школа — страйд, или восточный рэгтайм.
Эта техника требовала филигранного мастерства: левая рука пианиста непрерывно чередовала бас и аккорд, пока правая вела прихотливую мелодическую линию, создавая иллюзию игры целого оркестра. Пианист Уилли «Лев» Смит вспоминал, как на подобные квартирники в семикомнатную квартиру «коридорного» типа набивалось до сотни гостей.
Именно на таких посиделках музыканты устраивали многочасовые дуэли — знаменитые cutting contests. Джеймс П. Джонсон и Уилли Смит могли состязаться по пять часов кряду. Правда, как отмечал Эллингтон, обходилось без взаимных обид: все держалось на глубоком уважении. Из этой же школы вышел и Фэтс Уоллер — будущий ориентир для гениального виртуоза Арта Тэйтума. Центр настоящего джаза тогда находился вовсе не в сердце Манхэттена, а на 133-й улице (между Ленокс-авеню и 7-й авеню). Задолго до взлета 52-й ее называли просто «Стрит»: на карте художника Э. Симса Кэмпбелла 1932 года зафиксирована невероятная плотность — около десятка заведений, сжатых на пространстве всего двух кварталов.
Два Гарлема: танцуют все, а смотрят только белые
Два музыкальных мира Гарлема предлагали совершенно разный опыт восприятия, сформировав мощную альтернативную сцену ничуть не хуже, чем десятилетия спустя это сделал театральный Off-Off-Broadway. Пульсом открытого района стал Savoy Ballroom на Ленокс-авеню, 596. С 1926 года вход сюда был свободен как для темнокожих, так и для белых гостей. А местный хаус-бэнд Чика Уэбба задавал такой тон, что во время знаменитого баттла 1937 года уверенно переиграл звездный оркестр Бенни Гудмена.
«Коттон Клаб», напротив, торговал элитарной сегрегацией. Пока Дюк Эллингтон и Кэб Кэллоуэй творили на сцене историю, за столиками сидела исключительно белая элита. Клуб сделал Эллингтона национальной знаменитостью, однако годами запрещал афроамериканцам появляться в зале. Позже маэстро с трудом добился для темнокожих гостей права покупать билеты — да и то лишь на самые дальние ряды.
Третьим полюсом гарлемской сцены был театр «Аполло» на 125-й улице. Благодаря легендарным любительским вечерам он работал как жесткий, но безотказный фильтр талантов. Если «Савой» продавал танцевальный драйв, а «Коттон Клаб» — экзотическое ревю для состоятельных белых, то «Аполло» давал реальную путевку в профессию. Именно на этих подмостках в возрасте 16 лет открыли Эллу Фицджеральд: после триумфального выступления ее сразу пригласили в оркестр Чика Уэбба.
Лаборатория, а не витрина: где свинг ломается в бибоп
Нередко можно встретить утверждение, будто бибоп родился за одну ночь в каком-то одном заведении. Но точнее будет сказать, что гарлемские клубы были закрытой мастерской, а 52-я улица позже превратилась в ее парадную витрину.
Одной из таких лабораторий стал Minton’s Playhouse на Западной 118-й улице, 206, в здании отеля «Сесил». Клуб открыл в 1938 году саксофонист Генри Минтон, а около 1940-го менеджер Тедди Хилл собрал там базовый состав: Телониус Монк за роялем, Джо Гай на трубе, Ник Фентон на контрабасе и Кенни Кларк за барабанами.
Постоянными гостями ночных джемов были Диззи Гиллеспи и новатор гитары Чарли Крисчен. Когда же около 1942 года к ним присоединился Чарли Паркер, Монк и Кларк сочли его манеру настолько незаменимой для свежего звучания, что приплачивали саксофонисту из собственного кармана.
В исторических очерках часто упускают любопытную деталь: почему столь смелые эксперименты вообще удались именно здесь? Дело в том, что профсоюз музыкантов беспощадно штрафовал исполнителей за неофициальные джем-сейшены. Однако Генри Минтон оказался первым темнокожим членом местного отделения профсоюза, поэтому его заведение проверяющие попросту не трогали. Неподалеку, на Западной 134-й улице, кипела работа еще в одном инкубаторе — Uptown House Кларка Монро. Сейшены гремели там вплоть до 1943 года. Так что бибоп вызревал как минимум на двух независимых площадках одновременно.
Сам саунд кардинально изменился из-за Второй мировой войны, которая вынудила распуститься многие биг-бэнды. На смену гигантским составам пришли компактные подвальные квинтеты. Бибоп слушали сидя — необходимость в огромных танцполах отпала сама собой. Темп взлетел до предела, гармонические структуры усложнились, а фразировка стала рваной и острой. Символическим мостом между эпохами стала тема Монка 52nd Street Theme. Написанная в гарлемской тиши, она уже в самом названии указывала путь в Мидтаун, куда новый джазовый язык окончательно перебрался к концу 1943 года.
52-я улица: из подпольных спикизи в мировую витрину
Многие популярные статьи преподносят расцвет «Свинг-стрит» едва ли не как чудо: якобы в один прекрасный день джаз вышел на 52-ю улицу и мгновенно вспыхнул неоном. В реальности инфраструктура возникла куда прозаичнее. Подвальные помещения обжили еще во времена сухого закона подпольные бары (спикизи), и лишь после отмены запрета в декабре 1933 года заведения начали спешно легализоваться.
Легендарный Onyx Джо Хелбока работал как спикизи с 1927 года. В 1934-м он получил официальную лицензию (именно там в перерывах между сетами играл Арт Тэйтум), после чего неоднократно горел и менял адреса. Другой гигант ночной жизни — клуб Famous Door — открылся в 1935-м и перезапустился в конце 1937-го. Там царила такая теснота (зал вмещал от силы человек шестьдесят), что во время резиденции оркестра Каунта Бэйси рояль пришлось поставить прямо на крошечный пятачок для танцев.
Белая публика хлынула в Мидтаун после мартовского бунта 1935 года в Гарлеме. По крайней мере, именно так считал исследователь Гарри Берман: напуганные завсегдатаи «Коттон Клаба» искали спокойных и безопасных развлечений. Сыграла свою роль и локация: в двух шагах кипели бродвейские театры и эфирные студии CBS. Закончив коммерческие смены, музыканты запросто переходили дорогу ради ночных импровизаций, а радиоведущий Симфони Сид транслировал эти джемы в прямой эфир.
Плотность заведений позволяла за один вечер сменить несколько музыкальных эпох: послушать диксиленд в Jimmy Ryan’s, классический свинг в «Ониксе» и бескомпромиссный бибоп Паркера и Дэвиса в Three Deuces («Три двойки»). Однако туристические буклеты предпочитают замалчивать неприглядную правду: сколачивая состояния на темнокожих гениях, клубы наотрез отказывались пускать темнокожих зрителей. Дюку Эллингтону накрывали столик только после скандалов и прямого вмешательства продюсеров, а Билли Холидей и пианиста Тедди Уилсона и вовсе выставили из Famous Door лишь за то, что они заговорили с белым коллегой.
Закат улицы и что уцелело до наших дней
Уже 1 января 1950 года газета The New York Times фактически выписала улице некролог: живой джаз теплился лишь в боповом Three Deuces да диксилендовом Jimmy Ryan’s. Легендарный «Оникс» к тому моменту скатился до стриптиз-бара. Эпоху окончательно добили героин, взлетевшая арендная плата и масштабный девелопмент. Когда в 1962 году здание Jimmy Ryan’s пустили под снос ради небоскреба штаб-квартиры CBS, владельцам клуба бросили жалкие 9 тысяч долларов отступных на переезд.
Сцена попросту сменила прописку. Еще в конце 1949 года центр притяжения сместился за угол — в куда более просторный клуб Birdland на Бродвее. Последняя джазовая площадка на самой 52-й закрылась к 1968 году, а новый музыкальный андеграунд окончательно перебрался в Гринвич-Виллидж.
Сегодня на отрезке 52-й улицы между 5-й и 6-й авеню от старых каменных особняков-браунстоунов, которые так сочно сияли вывесками на снимках Уильяма Готтлиба 1948 года, не осталось и следа — их поглотили стеклянные офисные башни. Главная ирония нью-йоркской истории состоит в том, что аутентичные стены сохранились там, где все начиналось: гарлемский Minton’s до сих пор принимает гостей на 118-й, а на 133-й улице все так же распахивает двери подвал бывшего спикизи Bill’s Place.
